Аберрациями этого типа займется историческая аскетология.  То, к каким изменениям перспективы это может привести, я пытаюсь обозначить в комментарии к книге Bild und Kult моего коллеги Ханса Бельтинга. Самое целесообразное было бы читать эту замечательную историю картины «до искусства», по моему мнению, как историю упражнений-аскез, картину порождающих. Если считать началом традиции европейской живописной культуры иконопись эллинизированного христианского культа, как весьма убедительно предложил Бельтинг, тут же сталкиваешься с той формой упражнений, создающих изображения, при которой искусство и аскеза представляют собой совершенное единство. Иконописец всю жизнь в бесконечных повторениях реализует основной набор очень немногих мотивов, в уверенности, что сам он ничто иное как инструмент сверхъестественного света-образа, который его рукой изливается в произведение, в постоянной ориентации на предпосылку, что непосредственный первообраз может и без посредничества человеческой руки отобразить себя в мире явлений, но делает это крайне редко. Такое прямое излияние было бы божественным диапозитивом, снизошедшим с небес не заходя по дороге к художнику. Что касается картин, написанных рукой человека, то их ценность определяется лишь степенью, с которой они беззаветно уподобляются непроявленным первообразам. Христос был таким диапозитивом, трехмерным и страдающим; его образ на платке Вероники также был им - в двухмерной проекции и бесстрастным. Исходя из изобразительных упражнений на «религиозной» иконе, можно описать историю европейских искусств как колоссальное накопление и тренировки умения, и формальной виртуозности, и технических упражнений-аскез, вершиной которого являются известные высшие воплощения. Этот процесс демонстрирует постоянное расширение художественных средств, а также инфляцию представлений о значимости художника. Самоотносимость виртуозности в нем хронически возрастает, пока с началом модерна не наступает переломный момент, вызывающий разложение духа упражнения в изобразительных искусствах.