Слотердайк по-русски
Проект ставит своей целью перевод публикаций Петера Слотердайка, вышедших после «Критики цинического разума» и «Сфер» и еще не переведенных на русский язык. В будущем предполагается совместная, сетевая работа переводчиков над книгой Слотердайка «Ты должен изменить свою жизнь». На нашей странице публикуются переводы из его книг «Философские темпераменты» и «Мнимая смерть в мышлении».
Оглавление
Эпиграф Предварительное замечание. Теория как форма упражняющейся жизни 1. Теоретическая аскеза, современная и античная 2. «Явился наблюдатель.» О возникновении человека со способностью к эпохэ. 3. Мнимая смерть в теории и ее метаморфозы 4. Когнитивный модерн. Покушения на нейтрального наблюдателя. Фуко Сартр Витгенштейн Ницше Шопенгауэр Гегель Кант Эпиграф Развернутое содержание III. Подвижничество людей модерна. 10. Искусство в применении к человеку. В арсеналах антропотехники 11. В само-оперативно искривленном пространстве. Новые люди между анестезией и биополитикой 12. Упражнения и псевдоупражения. К критике повторения Взгляд назад. От нового встраивания субъекта до возврата в тотальную заботу Страница Википедии Weltkindlichkeit Райнер Мария Рильке. «Архаический торс Аполлона» Название стр. 511 Das übende Leben Die Moderne

Сартр

Спустя всего три десятилетия после своей смерти 15 апреля 1980 г. Жан-Поль Сартр предстает монументальной фигурой новейшей истории философии и литературы. 


Он, человек слов и книг, отошел к своим праотцам - классикам, бессмертным, неколебимым авторам. Только смерть, кажется, смогла помешать ему молодеть; только классичность отобрала у него возможность и дальше себе противоречить. Как почти никто другой, он обожал свободу не нравиться самому себе. Его основное жизненное побуждение, опасное для философа и упоительное для него самого и его читателей, был постоянный взлет, отрыв от себя состоявшегося; пишущий, он писал всегда новую страницу. Он стал гением аналитической биографии, как чужой, так и своей собственной, потому что в любом сознании нащупывал ту точку, в которой люди оказывались слишком горды, чтобы иметь прошлое. Он беспрерывно думал об освобождении из-под тяжести истории; с проницательностью, которая в известном смысле возвела его в ранг мировой совести, он чувствовал, что устать, затвориться и совпасть с самим собой - это позор для человека. Его философия - борьба против пошлости, против по-буржуазному удобного отчуждения; он выступил против готового человека, человека, прилипшего к реальности. Главное - не быть вещью: on a raison de se révolter, кто сопротивляется, тот прав. Объясняемый только своей свободой, человек - это существо без извинения.

В обобщающей ретроспективе Сартр представляется на сегодняшний день пока последним героем в ряду мощных европейских философов свободы. С тех пор, как Фихте завладел знаменем субъективности и с маниакальным воодушевлением поднял его против своей, как он думал, абсолютно греховной эпохи, не обрывалась цепь мыслителей, свободой обосновывавших суть человека. Как и его предшественники, Сартр понимал человека в эпицентре его сознания как беспокойную несуразицу, которая при растущем самопонимании всё радикальнее погружается в свою несуразность. Быть человеком значило для него быть активным ничто, живой бездонностью и — надорваться. Что субъективность предполагает бездну, пугало Сартра меньше, чем большинство его предшественников в этом открытии. Даже категоричный Фихте пытался в конечном итоге преодолеть свое же свидетельство бездонной субъективности тем, что помещал собственную стихийность в жизнь самовыражения божества, которое всё и делает; Фридрих Шлегель, мастер иронической насмешки среди романтических субъективистов, принял католическую веру, которая с начала XIX века стала убежищем для новых пропащих; католическая церковь, безусловно, с удовольствием исполняла роль лона для повзрослевших нерожденных, которые стремились ускользнуть от холода современного внешнего мира. Передовой отряд из анонимных несуразных, которые составляют стержень модерна, предпринимал попытки приложить искусство к жизни; они сами по модным фасонам создавали себе опору в позах и в жизни. Однако значительное большинство зараженных бездной искало возвратные пути обустройства в солидарной жизни государства, общества и класса. Самым выдающимся из них был ни больше ни меньше как сам философ Гегель, обретший при жизни спасение, служа торжественные мессы во славу прусского государства как нравственного организма; его примеру следовали бесчисленные любители восстановленных целостностей; у иного на службе у государства или на службе у революции мировую скорбь как рукой снимало. Так много целостностей, так много алтарей. Другие же бежали на фронты горячих и холодных войн. Само собой разумеется, что стремление к привязанности должно было породить большое изобилие всякого рода фундаментализмов. На протяжении последних двухсот лет современность является ареной, на которой в самых разнообразных представлениях находит воплощение один единственный проблемный сюжет и все они могли бы называться: «Как искушенные бездной свободно вернулись обратно в стабильный режим».


Что касается Сартра, то он на протяжении всей жизни оставался верен своей манере жить беспредельной свободой. Для него ничто субъективности было не низвергающей бездной, а воскипающим источником, избытком силы отрицания против всего охватывающего. В отличие от многих мыслителей субъективности Сартр чувствовал себя комфортно в своей бездне; придерживаться - было для него скорее обязательной программой, чем произвольной. То, что он называл engagement1, было продолжением dégagement2 другими средствами; у него не было ни малейшего сомнения в превосходстве разрыва над новой связью. Он владел искусством спонтанно хотеть почти всё, что он должен был сделать; таким образом, где было возможно, он опережал принуждение. Glissez, mortels, n'appuyez pas! - слова его бабушки, неоднократно цитируемые в самых ярких местах его произведений, воспроизводили девиз его жизни: «Скользите, смертные, не увязайте!» Когда непременно элегантный Сартр пытался скользить с Гегелем и Марксом за спиной, тогда и он проседал. Все его попытки стать марксистом представляли собой утомительную теоретическую комедию с целью извиниться за свой гений и за сознание своей несравненности. Почти до самого конца он, при всем своем желании быть еще и собственным терапевтом, оставался неизлечимо плодотворным.

В наше время нет более глубокого писательского слова, чем его позднее признание: «Я снял с себя духовное облачение, но я не отступился: я пишу, как и раньше. А что мне остается делать?» Наверное, он был самым прилежным, самым деятельным философским автором века. Свои мнимые долги перед менее привилегированным человечеством он вернул с большими процентами.


[1] - вовлечённость (фр.)
[2] - освобождение (фр.)