Среди обилия когнитивных новинок под солнцем современности нет ни одной, которая по богатству последствий была хотя бы отдаленно сравнима с появлением и популяризацией иммунных систем в биологии конца XIX века. С тех пор ничто в науках о целостностях – животных организмах, видах, «обществах», культурах – не может больше оставаться таким, как раньше. Лишь постепенно стало приходить понимание, что именно иммунологические диспозитивы делают так называемые системы системами, живые существа – живыми существами, культуры – культурами. Благодаря только своим иммунологическим качествам они поднимаются в ранг самоорганизующихся единиц, которые сохраняют и воспроизводят себя в постоянной связи с потенциально или реально инвазивной и раздражающей средой. Их эффективность особенно ярко выражена в биологических иммунных системах, открытие которых восходит к исследованиям Ильи Мечникова и Пауля Эрлиха, ученика Роберта Коха, в конце XIX века. В них раскрывается удивительная идея о том, что даже такие относительно простые существа, как насекомые и моллюски, несут в себе своего рода врожденное «предзнание» о рисках для жизни, характерных для насекомых и моллюсков. Следовательно, иммунные системы такого уровня могут быть определены как воплощенное ожидание повреждений и как соответствующие программы защиты и восстановления a priori.
В этом свете сама жизнь предстает как интеграционная динамика, наделенная аутотерапевтическими или «эндоклиническими» компетенциями, и соотносится с видоспецифическим пространством непредвиденностей. Она несет как врожденную, так и – у высших организмов – адаптивно приобретенную компетентность в отношении травм и заражений, с которыми она регулярно сталкивается в отведенной ей среде или на завоеванной территории. Такие иммунные системы можно равным образом описать как органические прототипы чувства трансцендентности: благодаря неизменно бдительной эффективности этих приспособлений живое существо активно противоборствует потенциальным киллерам, выдвигая против них свою природную способность преодолевать смертельное. Из-за таких достижений иммунные системы этого типа уподобляли «полиции тела» или пограничной службе. Однако, поскольку даже на этом уровне имеются в виду препирательства о modus vivendi с посторонними, невидимыми силами, а ввиду их возможной смертоносности – с силами «высшими» и «зловещими», здесь имеет место предварительная ступень поведения, которое в человеческом контексте обычно называют религиозным или духовным. Для каждого организма окружающая его среда – это его трансцендентность, и чем абстрактнее и непредвиденнее опасность, которой угрожает эта окружающая среда, тем более трансцендентной она для него является.
Любое проявление, выражаясь словами Хайдеггера, «выдвинутости» в открытое включает в себя упреждающую готовность живой системы к встрече с потенциально смертоносными силами раздражения и вторжения. «Живая тварь не отрывая взгляд глядит в открытое», – устанавливает Рильке в начале Восьмой Элегии. Сама жизнь – это исход, который связывает внутреннее с окружающим. Движение в открытое происходит в несколько эволюционных этапов: хотя практически все организмы или целостности совершают трансцендирующий переход в неожиданные и конфликтные пространства первого уровня, которые отведены им как соответствующая среда (даже растения совершают его и тем более животные), лишь очень немногие – насколько нам известно, только люди – достигают трансцендендирующий ход второй стадии. Благодаря ему снимается граница между окружающей средой и миром в интегральной сумме явного и латентного. Второй шаг – работа языка. Язык не только строит «дом бытия» – Хайдеггер позаимствовал эту фразу у животных Заратустры, которые упрекают Выздоравливающего: «Вечно возводится все тот же Дом Бытия». Он также способствует тенденциям побега из дома, которые сопутствуют человеку, в силу его внутренних излишков, на пути в открытое. Нет нужды объяснять, что только во время второго трансцендендирующего перехода возникает старейший паразит мира – трансцендентный мир.