Время артистов

Только в рамках всеобъемлющей реформы вертикальной системы во всех ее психосемантических и культурно-динамических аспектах можно адекватно оценить заратустрову критику профанного размножения. Вместе с «Богом» умер и его вассал, прежний человек, а тот, кто будет провозглашать преемника, должен принять к сведению, что управляемый представлениями о Боге человек, этот обычный представитель symbolic species символического вида, «останется мертвым». Если захочется последовать за ритуальным законом и провозгласить в новых условиях живого короля, то следовало бы искать кандидата, который не является ни королем, ни человеком в традиционном смысле. Для этого подходит только одно существо, которое за счет своих особых характеристик выходит за рамки обычного человеческого бытия, – существо, в достаточной степени не-человеческое или пост-человеческое, чтобы соответствовать требованиям этого причудливого престолонаследия. Судя по всему тому, что мы знаем о формах человеческой жизни вообще и о взглядах Ницше на них в частности, на эту роль можно рассматривать только одного протагониста из пандемониума человеческого: артиста или, точнее, акробата. Начиная с него в давние времена радикально искусственное стало проникать в человеческое – может быть, он и есть тот персонаж, для которого наступают великие времена?

Мы помним: первым завоеванием Заратустры на его пути с горы в города был упавший с высоты канатоходец, который говорил о себе, что при жизни он был всего лишь животным, выдрессированным битьем и кормом. Если принять его первое указание на возможные значения провокационного слова «сверхчеловек», то возникает образ живого существа, подвергающегося постоянной дрессировке и на собственном теле осуществляющего адаптацию к невероятному. Такой «сверхчеловек», с одной стороны, из-за физического фактора своего искусства ближе к животному, чем культурный обыватель, а с другой стороны, из-за высвобождения из повседневности вследствие ежедневного профессионального риска, ближе к внечеловеческому измерению. Кто балансирует в высоте на канате, живет тем, что дает зрителям повод смотреть вверх. Никто бы не смотрел вверх, если бы там не было эффективных аттракторов: опасности, в которой артист постоянно находится, воплощенного мастерства, которое спасает его при каждом шаге, и преодоления невозможности, благодаря которому ее покоритель проходит между пропастью справа и пропастью слева, как обычный человек от входной двери до гостиной. Каким бы впрочем ни был этот одиозный сверхчеловек, он обладает чертами, которые отличают его от прежних людей так же, как канатоходец отличается от своих зрителей. Кстати, еще Томас Манн в главе о парижском цирке его «Признаний авантюриста Феликса Круля» устами главного героя категорически отрицал принадлежность артистов к обычному роду человеческому. О «дочери воздуха», акробатке на трапеции Андромахе там говорится, что она не является ни женщиной в обычном смысле этого слова, ни вообще человеческим существом. По своей истинной природе она является «суровым ангелом сумасбродства». То же у Жана Жене: «Кто, будучи нормальным и в здравом уме, ходит по канату или говорит стихами? Мужчина ли, женщина? В любом случае – чудовище».

Слово «сверх» в «сверхчеловеке» поначалу указывает только на высоту, на которой его канат натянут над головами зрителей. Я думаю, что по отношению к Ницше не будет бесцеремонным утверждение, что под романтической маской его наиболее цитируемой мысли на первый взгляд скрывается не что иное, как фантазия о выдающихся людях – если под выдающимися понимать категорию людей, достойных внимания, – достойных внимания по критериям, о которых еще предстоит поговорить. Идут ли выдающиеся и выступающие1 по высоким канатам, подиумам или красным дорожкам – это лишь техническое различие. Важна сама позиция монстра (от лат. monere, ставить предостерегающий знак), в котором умение, отточенное в суровых тренировках, и его экспозиция во всей явственности объединены в один комплекс. В этом смысле выдающееся положение является вторым после артистизма (и в союзе с ним) импульсом к торпедированию человеческого существа посредством нечеловеческого принципа. Своей истеричной пропагандой сверхчеловека Ницше в конечном итоге лишь обеспечивает возможность натянуть над головами новые канаты, на которые имеет смысл поднимать глаза. «Сверх» обозначает здесь направление взгляда вверх. Человек «верха» – это артист, который притягивает взгляды к тому месту, где он действует. Для него «вот-бытие» означает «там-наверху-бытие».

Здесь уместно возражение, что артист Ницше был в первую очередь эволюционистом, причем худшего, биологистского типа, на примере которого можно наблюдать фатальное поветрие его века – предательство мира духа во имя натурализма без границ. Что еще можно понимать под желанием «перевести человека обратно в природу»? Разве Ницше не совершил действительно опасную трансформацию, оторвавшую его от его истоков? Разве он не отвернулся от Шопенгауэра, последнего философа отречения, чтобы перейти в лагерь Дарвина, великого мыслителя утверждения за счет приспособления? И более того, не продвинул ли он идею жизненного успеха с помощью адаптации к еще более опасной доктрине успеха посредством завоевания – причем эта переадаптация в противоположном направлении полностью следовала биологически обоснованному, мета-биологически надстроенному понятию власти? Когда Ницше в уже цитированном прологе к «Так говорил Заратустра» заставляет пророка в своей первой речи к горожанам сказать: «Человек – это канат, закрепленный между зверем и сверхчеловеком, – канат над пропастью...», то разве тут не слышится, помимо многого другого, в первую очередь голос биолога, настаивающего на том, что в отношении homo sapiens последнее слово эволюции еще не сказано?