Ничто не внушает больше трепета, чем человек. Существование на высоте
Этот взгляд появился отнюдь не сегодня. Он оформился в древней литературе мудрости – в европейском контексте, пожалуй, наиболее определенно в часто комментируемом хоре из «Антигоны» Софокла, где говорится: «ничто не внушает больше трепета (deinóteron), чем человек», эта самая сильная из всех «великих сил», как сказано в русском переводе Д.Мережковского. Он – ищущий опасности, клянущий status quo монстр-смутьян, после которого ничто не остается в прежнем виде: мореплаватель, он исследует самые опасные зоны морей; земледелец, он терзает священную землю плугом; птицелов, он расставляет коварные сети; хитрый охотник на «дикого горного зверя»; «грады он строит» и «законы он начертал»; врач, он избавляет от страданий – то есть во всем он артист: «мудрой сноровкой одарен безгранично к любому искусству». Нет у него ответа пока лишь на одно затруднение – смерть неизбежна. При такой фактуре легко впасть в высокомерие – гордость акробата поверх голов толпы и самонадеянность вопреки общепринятой норме. Софокл для этого настроя на неуемность располагал впечатляющим словом: ápolis, «без отечества», выходящий за пределы полиса, «аполитичный» в смысле кощунственного безразличия к государственной религии золотой посредственности – как тут не вспомнить идеального монстра из Афин, сверходаренного Алкивиада, балансировавшего более чем на одном канате.
Софокл выражает здесь принцип, согласно которому подрыв человеческого начинается внутри самого человека – этот принцип, в соответствии с традицией, чаще всего называют хюбрисом (от гр. ὕβρις, необузданность). Такая интерпретация недальновидна, чтобы не сказать лицемерна, поскольку она остается навязчиво ориентированной на похвалу середины – пусть даже μέσον, как его понимали древние, был чем-то совершенно иным, чем то, что сегодня понимают под серединой. В любом случае, ее преимущество в том, что она дает возможность затронуть тему вертикального напряжения, неотделимого от человеческого существования, хотя и только в том смысле, что она определяет человека как существо, подверженное опасности из-за дурной высоты. Староевропейская критика хюбриса, соответственно, воплощает основную форму того, что в XX веке называли «психологией высот». В Новое время хюбрис, без сомнения, изменил свою тактику: он проявляется не как высокомерие, а как самонадеянность низости, на которую, по здравом размышлении, никто не может претендовать.
В 1920-х годах Макс Шелер открыл для себя термин «психология высот», чтобы выразить свое недовольство психологией бессознательного, раскрученной Фрейдом, Юнгом и другими, которая, как известно, некоторое время практиковалась под названием «глубинной психологии». По мнению Шелера, в ней человек был односторонне объяснен в направлении психического механизма «вниз», будь то согласно теории влечений или нейротехники. По его убеждению, современная психология чрезмерно биологизировала человека и либо недооценивала, либо полностью игнорировала его участие в регистре метабиологических реальностей, в сфере духовных «ценностей». Слово «дух» интерпретируется Шелером как указание на частичное освобождение человека от абсолютизма жизни организма: то, что идеалистические философы ранее называли «причастностью», означало не что иное, как доступ к высшим объектам при сохранении органических оков. В этот «другой мир», зону духовных или метабиологических (некоторые авторы говорят «бионегативных») ценностей, человек вступает постольку, поскольку он пытается естественными средствами приноровиться к более-чем-естественному. Под влиянием Ницше Шелер понял, что при переходе в более высокий регистр тело нужно взять с собой – это говорит весьма в его пользу в отличие от спиритуалистов и дуалистов.
Он также знал: современный психолог высот стоит перед задачей, противоположной той, которая была поставлена перед его староевропейскими предшественниками. В то время как старики должны были возвращать «зарвавшихся» людей в μέσον, добрую середину, новым приходилось напоминать современному человеку о регионе высот как таковом, раз уж он является человеком, который чувствует себя наиболее комфортно во всем среднем и ниже среднего. Там, где он остается во власти этой своей привычки, он не перестает извиняться за свой низкий уровень и предпочитает следовать за идеалами, которые демонстрируют, что спуск будет успешнее крутого подъема. Поэтому-то подкопаться «под» современного человека можно только сверху, с высоты «над» его уровнем. Однако скрытая высь – и в этом новое – обнаруживается прежде всего в артистизме, а не в «религии», поскольку «религии», как уже отмечалось, гораздо скорее можно приспособить к целям искусности (с их подотделами аскетизма, ритуалистики, церемониала), чем наоборот. Артистизм – это подрыв сверху, он поднимает «существующее» на воздух. Субверсивный (или лучше сказать «supra-versive») принцип скрывается не в «выси» высокомерности, не в «hypér» хюбриса, не в «супер» из superbia; он скрывается в «акро» акробатики.
Слово «акробатика» происходит от греческого выражения, означающего ходьбу на цыпочках (от: akro, высоко, вверх и bainein, ходить, шагать). Оно дает название простейшей форме естественной противоестественности. До XIX века этот термин использовался почти исключительно для эквилибристики на канате, а затем был расширен и на большинство других форм искусства телесного эпатажа, включая усложненную гимнастику и соответствующие цирковые представления, в то время как атлетизм и экстремальные виды спорта, по причинам, которые еще предстоит исследовать, скорее старались избегать сближения с акробатикой, как бы их родство ни напрашивалось само собой, не говоря уже о широком общем фронте в деле возвышения хребтов невероятного.