Первичный консерватизм и неофилия

В течение последних сорока тысяч лет эволюции человечества стандартной реакцией на возникновение новой невероятности был, насколько можно судить, категорический отпор. На обыденной поверхности все древние культуры, с самых ранних форм в эпоху палеолита, консервативнее консервативного. Кажется, они проникнуты глубинной враждебностью к новациям, вероятно, потому что необходимость стабильно и эффективно передавать последующим поколениям уже осмысленные темы, символические и технические устои заставляет их работать на пределе своих возможностей. Культуры как таковые основаны на фундаментальном противоречии между наследуемой неофильной установкой человека разумного и поначалу неминуемой неофобией в устройстве регулирующих механизмов. Поскольку их первоочередной и единственной заботой является воспроизведение собственно ритуального и когнитивного содержания, их прохождение по времени представляет собой сплошную борьбу с новым – ретроградство в общем предшествует на многие тысячелетия тому или иному иконоборчеству в частности. На одного Катилину, этого rerum novarum cupidum страстно жаждущего нового, приходится десять тысяч таких, как Катон, охранителей старого. Но поскольку даже самые стабильные культуры постоянно подвергаются подрывному воздействию символических и технических инноваций, доморощенного ли происхождения или в результате контактного заражения от  искусств соседних культур, они пользуются хитростью и маскируют новизну нововведения, подгоняя уже проникшие и волей-неволей интегрированные элементы под арсенал собственных древностей, как будто они давным-давно уже были частью родного космоса. В таком включении нового в архаичное заключается одна из основных функций мифического мышления: сделать как таковые пережитые невероятности, будь то события или новации, невидимыми и отнести вторгшееся новое, которое невозможно было игнорировать, задним числом к «истокам». Несомненно также, что пристрастие метафизики к сущностному и ее неприязнь к акцидентальному являются производными мифической формы мышления.

Никогда нельзя забывать, как зародившееся в Европе в XV веке позитивное отношение к новому коренным образом повлияло на ментальный микрокосм народов в эту переходную эпоху. Оно оказалось подобным переоценке всех ценностей, поскольку перевернуло с ног на голову старейший парадокс цивилизации, заключающийся в том, что неофилы-индивидуумы жили в неофобных социальных структурах. На протяжении веков этот парадокс заставлял большинство людей невольно занимать неофобную позицию, исходя из которой вряд ли возможно следовать за инновационной лихорадкой окружающей цивилизации. Эта перемена разрушает величие старого и передает королевскую функцию тем, кто несет новое. Кто теперь кричит «Да здравствует король!», вероятно, имеет в виду новаторов, авторов, приумножателей культурного наследия. Только потому, что Новое время открыло эпоху неолатрии3, Ницше смог рискнуть и обострить эту тенденцию, рекомендуя радикально изменить правила размножения. Если до сих пор воспроизводство всегда подчинялось примату производящей стороны, а критерием его успеха являлось удачное повторение старого в молодом, то в будущем приоритетом должен стать ребенок – и он становится им, когда, как однозначно говорит Ницше, оказывается тем одним, кто больше двоих, его создавших. Кто этого не хочет, называется последним человеком.