Сон Иакова, или Иерархия
Артистический подрыв или, лучше сказать, поднятие на воздух человеческого находит свое главное свидетельство сильно задолго до софокловых указаний на техно-гибридную природу человеческой сферы. Я говорю о сновидении Иакова, о котором рассказывается в 28-й главе 1-й книги Моисея (Берешит, или Бытие):
«10. Иаков же вышел из Вирсавии и пошёл в Харран, 11 и пришёл на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лёг на том месте. 12 И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх её касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. 13 И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему…»
Староевропейская традиция не знает образа, выражающего связь человека с вертикальными силами, который по своей силе воздействия мог бы сравниться с этим. Здесь речь идет и о сверхлюдях, но не о тех, которые происходят от человека, а о тех, которые как таковые были созданы Богом. То, что здесь делают ангелы, изначально является акробатическим трюком – они поднимаются и спускаются по лестнице (в других переводах, по ступенькам) между землей и небом. Факт того, что они это делают, должен констатировать устанавливаемую во всей простоте данность: сфера жизнеотправлений человека составляет середину между мирами ниже и мирами выше. Любое человеческое действие, даже самое искусное и значимое, светское или сакральное, происходит под сенью горнего мира трансцендентных передвижений, агентами которых являются ангелы. Все, что умеет делать человек, на сверхчеловеческом уровне умеют лучше. Так ангелы с незапамятных времен вносят свой вклад в то, чтобы человеческое взлетело в артистизме.
Есть веские основания утверждать, что история Старой Европы во многих аспектах является историей перевода лестницы Иакова из сферы снов в культуру дня. Она представляет собой совместную историю иерархии и акробатики – если перенести первоначальное acro bainein, «подниматься на цыпочках», на передвижения и остановки на ступенях лестницы между землей и наивысшей точкой, а также на многочисленных рангах аристократов, посредничающих между народом и королем. Кстати, в цирке акробатика на лестнице является переходной формой к воздушной акробатике – совсем как у ангелов, которых представляют себе не только поднимающимися по ступенькам, но и летающей группой. Поэтому вполне логично для Иакова построить первый дом Божий, Вефиль, именно в том месте, где основание ангельской лестницы касалось земли. В качестве первого строительного камня он использовал тот, на который преклонил голову в ту критическую ночь. Когда старый кочевой народ оседает на некой территории, то делать это лучше всего там, откуда можно продолжить путь в вертикальном направлении.
Где была сновидческая иерархия, должна стать иерархия реальная. Как ангелы стоят друг над другом девятью чинами, от предстоящих серафимов до исполняющих простые курьерские функции ангелов, так и члены реальной церкви, согласно Псевдо-Дионисию Ареопагиту, должны стоять друг над другом – а равно, как и чиновники реальных учреждений и слишком реальных государственных ведомств. И кроме того, вопрос, не является ли староевропейская девятиступенчатая гимназия тоже отдаленной проекцией неоплатоническо-христианских градаций хоры5, пусть пока остается открытым. То, что представляется патриарху мыслителей-иерархов Иакову во сне, – это артистическая пирамида из изящных тел. Ее вид не вызывает бурных аплодисментов, как в цирке, когда она держится в течение минуты. Она должна сохраняться тысячелетиями – по крайней мере, так Дионисий перевел образ лестницы в свою систему. То, что Псевдо-Ареопагит создал тем самым символ акробатизации небесных и церковных иерархий, можно заметить только с актуального полюса истории, после того как распад традиционных иерархических систем вызвал новые размышления о причинах, механизмах действия и метаморфозах вертикальности.
О могуществе традиционного образа лестницы свидетельствует тот факт, что даже Ницше находится под его влиянием, когда заставляет Заратустру сказать своим друзьям, что хочет показать им «все ступени сверхчеловека». Здесь примечательна парадоксальная конструкция, согласно которой лестница продолжит существовать, даже если наверху больше нет ничего, к чему ее можно было бы приставить. Самый мощный символ вертикальности древнего мира таинственным образом переживает атеистический кризис. Он по-прежнему обозначает напряжение, исходящее с высоты, хотя больше нет никакого трансцендентного упора, на котором бы оно фиксировалось. В высказывании Заратустры о том, что человек – это канат, закрепленный между зверем и сверхчеловеком, снова возвращается проблематичный мотив трансцендентного аппарата, который невозможно закрепить на противоположном конце. Лестница ли, веревка ли – в этой образности совершенно непонятно, откуда должно появиться напряжение вверх. Это замешательство так и осталось бы неразрешимым на уровне традиционных представлений, более того, оно разрушило бы всю структуру, если бы имплицитно Ницше уже давно не перешел к совершенно иначе действующей логике эволюционной интенсификации невероятности. С ее помощью превращение ангелов в артистов происходит почти незаметно. Как те служили посланниками Бога, так эти действуют как посланники искусства. Они несут благую и пугающую весть о том, что уже начали воздвигать массивы из все более высоких и более священных гор.