Брезжущая аскетология и Весёлая наука

Неспособность Витгенштейна отчетливо выразить различие между аскетизмом и этикой – и вызванное этим смешение демонстративного показа упражнения с безмолвным воплощением «этического» – на протяжении полувека хоть и вызывала неразбериху в лагере аналитического оппортунизма, но сама по себе не является неизлечимым пороком. Придерживаясь языка разрабатываемого здесь подхода: творчество Витгенштейна, как и работа всех рассмотренных до сих пор авторов, относится к начавшемуся в конце XIX века движению, которое я называю аскетологической зарей. Отсюда следует сделать выводы – я повторю свое утверждение, что они сводятся к общей антропотехнике. После этого автора остается множество согласовано несвязанных исследований, направленных на прояснение цели упражнения как поведения. Странным образом в его активном словарном запасе в решающем месте зияет пробел – по крайней мере, я не знаю ни одного пассажа в его текстах, где бы слово «упражняться» использовалось не просто мимоходом. Кроме того, я не могу найти никаких указаний на то, что Витгенштейн отдавал себе отчет об этимологической идентичности слов «аскеза» и «упражнение». Поэтому, наверное, можно сказать, что «творчество» Витгенштейна построено вокруг слепой зоны: отсутствующего базового понятия «аскеза». Его эксплицитное чувство грамматики неразделимо с его имплицитным пониманием аскетизма.

Исследования Витгенштейна по многообразию языковых игр следует поэтому рассматривать как материалы по общей аскетологии – как собрание свидетельств повсеместного присутствия мотива практических упражнений во всех сферах человеческого действия. Микроаскеза актуальна всегда. Она присутствует во всем, что делают люди, – более того, она проникает даже в доличностную зону, в идиолекты любой части тела, каждая из которых имеет свою собственную историю. От игр и языковых игр не уйти — потому что ничто не ускользает от закона упражнения, происходит ли оно намеренно или в ходе серии повторений, далеких от всякого «я» и какого бы то ни было умысла. То, что повседневная жизнь и упражнение идентичны, является одной из самых сильных интуиций в мышлении языковых игр. Но что не все повседневное как таковое правильно и что не всякое повторение устоявшейся языковой игры способствует развитию упражняющегося или просто полезно ему, – на это следует сделать упор вопреки основному потоку обезличенных разговоров о языковых играх. Кстати, неправда, что философия – это болезнь языка, которую можно вылечить возвращением к обыденному языковому употреблению. Вслушивание в обыденный язык подтверждает скорее обратное: язык часто значительно больнее философии, которой он якобы приносит исцеление.

Все, что Витгенштейн, языковой этик и реформатор логики, изложил на бумаге, имеет смысл, на мой взгляд, только если понимать это как самое серьезное на тот момент возобновление программы «Веселой науки» Ницше. Веселой эта наука является в той мере, в какой она продвигает свои разъяснения назло глупости, не поддаваясь при этом тенденции к угрюмому фундаментализму, которая обычно сопутствует полемике реформаторства. Поэтому я позволю себе считать Витгенштейна оккультным ницшеанцем, причем не только на тактическом или формальном уровне, поскольку он, как и автор «Человеческого, слишком человеческого», фиксировал лучшую часть своих открытий как небольшие атаки, но также и на стратегическом уровне, придав, как и Ницше, философии форму партизанской войны и разработав экзистенциально пригодный трансформативный анализ, чтобы путем проясняющего изменения формы жизни коренным образом преобразовать саму жизнь.