Языковые игры суть духовные упражнения. Иллюзия обыденного языка

Теперь сразу же становится ясно, что до пресыщения цитируемые «языковые игры» в действительности представляют собой аскезы или, лучше сказать, микро-аскетические модули, то есть нашедшие языковое выражение практические упражнения, выполнение которых обычно достигается путем подражания – при этом не сообщается, насколько участие в этих играх себя оправдывает или рекомендуется. Со всей очевидностью сами культуры здесь не вносят ясности – в этих вопросах они обречены на утвердительность. Что теория языковых игр дает также уклончивый ответ, уже менее приемлемо. Таким образом она умалчивает о том, что в большинстве языковых игр заложена имитация «непотребной» общеупотребительности, в то время как суть – участие в сецессии – в большинстве случаев остается невысказанной и непонятой. В обычной языковой игре заучивается то, чему на самом деле учиться не стоит. Ей научаются nolens volens волей-неволей, повторяя то, что делают все, и не задумываясь, стоит ли это делать. Обычная языковая игра – это повседневная, не декларированная как таковая тренировка «пошляков», то есть тренировка тех, кому совершенно безразлично, выдержит ли их образ жизни проверку.

Лишь в редчайших случаях способность участвовать в языковых играх приобретается путем добровольного присоединения к выправленной сецессионистской форме жизни. Эта форма жизни, как подчеркивает Витгенштейн во второй половине своего предложения, предполагает эксплицитный «монастырский устав», причем слово «эксплицитный» указывает на знание формы или знание аскезы, которое либо было дистиллировано в ходе длительных экспериментов в упражняющейся жизни (как в эпоху создателей догматики от Пахомия до Исидора Севильского или в брахманских и йогических традициях), либо должно было быть заново разработано в условиях культурного кризиса (как в Вене конца XIX века) посредством радикализированного дизайна. Тогда-то, и только тогда упражняться означает усваивать с помощью декларированного аскетизма то, что достойно упражнения. Упражнения этого уровня приводят к языковым играм и формам жизни для не-пошляков. Какими бы элементарными эти упражнения ни казались, они полностью пропитывают повседневность искусностью. Идеальное отображение нормальности становится таким образом акробатическим упражнением. Для Витгенштейна на вершине Горы Невероятного происходит этическое чудо: формы жизни проясняются логическим анализом и технической реконструкцией.

Несмотря на все его заботы о смирении, у позднего Витгенштейна обнаруживается известная доля лицемерия, потому что как правило он делал вид, что не знает, что его теория языковых игр содержит туманную уступку существованию в тривиальном и «пошлом» измерении, от которого сам он всегда не забывал держаться подальше. В отношении себя самого он примеривался к установленным монашеским правилам, по которым исключительные люди его типа и сецессионисты того же уровня хотели бы жить и согласно своим потребностям, возможно, могли бы жить. Эти формы тоже называются «языковыми играми», но чувствуется, что рубище здесь сшито из тончайшей материи. Когда модная некоторое время назад Ordinary Language Philosophy, философия обыденного языка ссылалась на Витгенштейна, она поддалась иллюзии, в которой самого мастера никак нельзя считать неповинным. В «обычном языке» его никогда не интересовала его обычность. Хитрость состояла в том, чтобы за словом «ordinary» уловить что-то от перфекционизма Венских мастерских. Английских пациентов забыли предупредить, чтобы они не слишком рано радовались похвале обыденного. Квинтэссенция духа великой реформы была именно в этом: говорили «обыденный», а подразумевали «необыкновенный». Следовало бы объяснить всем заинтересованным, что означает поиск сущности утилитарной формы, рискуя при этом испортить праздник приверженцам обычного. Тот, кто когда-либо вешал свой плащ на вешалку Адольфа Лооса, обладает эталоном, который не забывается. Если после этого посмотреть, на что вешают свои вещи британские и американские коллеги, их невозможно больше воспринимать всерьез.

Без сомнения, скрытая фальшь теории языковых игр является секретом ее успеха. А кроме того, с ее помощью проясняется то, что «обнаруживается» только в габитусе Витгенштейна-»учителя». Он хоть и знает, что обучать значит показывать пример, но то, что он как виртуоз способен показать – логико-языковой анализ, – сильно отличается от того, что он на самом деле хотел показать: форму жизни святого. В учении Витгенштейна «обнаруживается», что он не раскрывает того, к чему он ведет, а кроме того, что у него не получается так, как он хочет, и он не перестает желать того, чего не может. В общепринятой агиографии Витгенштейна уже давно признается, что ее герой в роли учителя начальной школы в Австрии в 1920–1926 годах более или менее с треском провалился. Но что Витгенштейн в качестве преподавателя высшего учебного заведения потерпел такую же неудачу, а то и более серьезную, то есть с более тяжелыми последствиями, никто сказать не осмеливается – вероятно, потому, что автора подспудно оправдывают психологически, а кроме того, считается, что, став всемирно известным, он в любом случае достиг больше, чем может мечтать homo academicus. Когда Витгенштейн незадолго до ухода с преподавательской деятельности в 1946 году писал: «Я показываю своим ученикам фрагменты невероятного ландшафта, в котором они совершенно не в состоянии ориентироваться», он тайно признавал, что оставляет свою аудиторию в неведении относительно своих реальных предпочтений. Он мог бы сделать больше ради прояснения этого ландшафта, насколько это касалось его самого, но предпочел оставить за собой благородную дезориентацию – как будто в Кембридже его христианский перфекционизм был таким же безнадежно личным делом, как и его гомосексуальность, мало приветствовавшаяся в те времена.