Между дициплинами

В заключение я хотел бы отметить, каким образом аспект «критики» присущ всем этим областям и выходит за пределы каждой из них: в каждой отдельной сфере постоянно возникает практический кризис, ведущий к разграничению между правильным и неправильным при выполнении данной дисциплины – зачастую с неустранимо спорными результатами. Поэтому каждая отдельная дисциплина обладает присущим только ей и только из нее самой постигаемым вертикальным напряжением. Так же и статус лидера в одной области ничего не говорит о его рейтинге в других областях. С точки зрения моральной философии решающим является то, что различия внутри каждой дисциплины образуют тот фактор, который регулируется ницшеанским различием между хорошим и плохим, что одновременно означает: внутри дисциплин, возможно, существует плохое, но зла – ни в коем случае.

Вместе с тем, за различными дисциплинами происходит постоянное внешнее наблюдение сторонних инстанций и лиц. Они оценивают или отвергают результаты упражнений в чужих сферах по собственным меркам. То, чем занимаются атлеты, может показаться внешним наблюдателям неважным, то, чем занимаются ювелиры, – излишним, при этом судей может не волновать, являются ли атлеты или ювелиры лучшими в своей области. Внешние наблюдатели даже вправе заявить, что лучше бы той или иной дисциплины, да и целого комплекса дисциплин вовсе не существовало – более того, что само существование некоторых дисциплин как таковых является предосудительным заблуждением. Так, ранние христиане были убеждены, что гладиаторские бои – это зло, даже если бойцы были мастерами своего дела, и что вся система хлеба и зрелищ означала не что иное, как отвратительное извращение. Эти негативные оценки в конечном итоге принесли им победу – о чем, насколько мне известно, никто не сожалеет. Решающим фактором их успеха было то, что они ввели четкие альтернативные дисциплины и снабдили их положительными оценками. В отличие от этого, некоторые наши современники считают, что следует отменить парламентскую демократию, традиционную медицину или крупные города, поскольку от всего этого не исходит ничего хорошего. Эти критики не добьются успеха, поскольку они не показывают, что нужно делать вместо этого. Действенным различием здесь является различие между добром и злом. Зла быть не должно, так положено. Его нельзя изменить к лучшему, его нужно устранить. Первое различие функционирует, лишая ценности, а второе – лишая бытия.

Совершенно очевидно, что для «дисциплинариста» имеет значение только первое различие. Само обилие дисциплин он связывает с Горой Невероятного – а горы не критикуют, их либо покоряют, либо оставляют в покое. Ницше, пожалуй, был первым, кто понял, что такое обычный морализм: критика гор со стороны не-альпинистов. И действительно, можно сознательно отречься от «мира», этого рассадника неприемлемых упражнений, чтобы довести до совершенства нечто иное, чем жизнь «в мире» – именно это имели в виду позднеантичные отшельники. Но вместе с тем, между ранними христианами и современными радикалами в этом вопросе существует немаловажная разница. Христианские епископы писали монастырские уставы для жизни на других горах – правила, по которым можно было жить на протяжении 1500 лет, а в некоторых случаях и по сей день. Радикалы же держатся от всего, что имеет место, в стороне, считая все это несправедливым. Для них все горы – зло.

Фуко понял, что «диверсия«, «глупость« и «нетренированность« – три слова, обозначающие одно и то же. Когда в 1984 году два журналиста из Les Nouvelles Littéraires задали ему вопросы: „Способствует ли ваше возвращение к грекам подрыву той почвы, на которой мы думаем и живем? Что вы хотели разрушить?», – он лаконично ответил этим попугаям-диверсантам: «Я вообще не хотел ничего разрушать!» Вместе с заявлением 1980 года: «С этой точки зрения все мои исследования основаны на постулате безусловного оптимизма... Все, что я говорю, я говорю, чтобы от этого была польза», этот отказ от двухсотлетнего фольклора разрушения составляет философское завещание Фуко. Его ответ 1984 года стал почти буквально его последним словом. Через несколько дней после беседы, состоявшейся в конце мая, он потерял сознание в своей квартире и умер три недели спустя, 25 июня, в больнице Сальпетриер, старинные функции которой он описал в своей книге «История безумия в классическую эпоху».