Декларированные упражнения

Я не хочу, чтобы эти диагнозы были неправильно истолкованы как деструктивная критика, напротив: исправить искажения, исходящие от Витгенштейна, – задача вполне решаемая. Достаточно вспомнить сецессионистскую динамику поиска хорошей формы, чтобы понять, что теория языковых игр на самом деле представляет собой теорию тренировки, которая основывается на различии между декларированными и недекларированными аскезами, различии, в свою очередь не декларированном. Отдельные языковые игры являются микроаскетическими модулями, которые обычно выполняются игроками, которые не знают и тем более не задумываются о том, что они делают. Когда они действуют так, как их научили, они в некотором смысле одержимы грамматикой, пусть даже это всего лишь легкая одержимость привычками построения предложений. Тем не менее, одержимость бессознательно или полусознательно соблюдаемым правилом вряд ли может быть правильным способом отношения людей к истинному и подлинному. Вполне возможно, что значение слова – в его реальном употреблении, но решающим является прояснение самого употребления. Разве Адольф Лоос не изучал до мельчайших подробностей бытование повседневных предметов, чтобы потом заменить тривиальнейшие вещи приспособлениями изысканнейше упрощенными и высшей добротности материала? А сам Витгенштейн – разве он не отверг в доме в Вене, который он спроектировал для своей сестры, казалось бы раз и навсегда найденную форму дверных ручек и не заменил их собственными, заново сконструированными, которые своей формой давали понять, открывается ли дверь наружу или внутрь?

Последствия этих аналогий ведут далеко: фактически, множество упражнений, незадекларированных как таковые, можно и нужно преобразовать в декларированные и при этом прояснить. Сама разность между незадекларированным и декларированным упражнением относится к первым этическим фактам. Эта разница оправдывает тезис Витгенштейна 1930 года, направленный против просветительской инструментализации ясности в пользу «прогресса»: «Для меня же ясность, прозрачность – самоцель». Предполагаемая самоцель в реальности является медиумом, в котором одержимое следование правилам преобразуется в свободные упражнения.

Поэтому основополагающему этическому принципу - «Ты должен изменить свою жизнь!» - поначалу можно следовать, только если упражняющиеся воспринимают свои упражнения как упражнения, то есть как форму жизни, затягивающую самого упражняющегося. Причина этого требования очевидна: если сами игроки неизбежно испытывают влияние того, во что они играют и как они в это играют (и как им внушили играть), тогда они смогут выйти на капитанский мостик своего собственного изменения, только отдав себе отчет в том, чем являются игры, в которые они втянуты. То есть, теория языковых игр не является выражением «терапевтического позитивизма», как утверждал американский философ Брайан Фаррелл в 1946 году с опрометчивостью покупателя в строительном рынке – можно понять, почему Витгенштейн был «крайне раздражен» этим определением. Она есть рабочая форма трансформирующего аскетизма и, следовательно, этический сецессион в действии. Ее применяют, чтобы из хаоса заданных, принудительно в конкретных ситуациях усвоенных и неизбежно близких к «пошлым» форм жизни отобрать те игры, которые будут включены в проясненный «монастырский устав». «Языковая игра» – это и живой кристалл, и непотребство, все дело в нюансах.