Монастырский устав Витгенштейна

Отправной точкой для меня является краткая, на первый взгляд несколько загадочная запись, которую Витгенштейн сделал в январе 1949 года, за два года до смерти, в одной из своих тетрадей: «Культура – это монастырский устав. Или же подразумевает наличие монастырского устава». Появление такого выражения, как «монастырский устав» в лексиконе философа может в первый момент показаться странным. Его образ жизни в Кембридже дает мало оснований для аналогий с монашеством, если только не считать таковыми незыблемые академические ритуалы. Это необычное выражение выглядит менее удивительным с тех пор, как недавние биографические работы показали, в какой степени жизнь Витгенштейна была проникнута религиозными мотивами и насколько глубоки были его стремления к этическому совершенству. «Конечно, я хочу быть совершенным!» – так он якобы ответил в молодости на критический вопрос подруги. В письме, отправленном на Новый 1921 год Полу Энгельману, другу еще со времен Вены, он писал: «Я должен был бы развернуть свою жизнь к добру и стать звездой. Но я остался сидеть на Земле и теперь медленно погибаю». По свидетельству Бертрана Рассела, году в 1919-м Витгенштейн думал уйти в монастырь – за год до этого он закончил работу над «Трактатом» и понял, что вряд ли может рассчитывать на какой-либо отклик. В 1926 году, после унизительного провала в качестве учителя начальной школы в австрийской провинции, он действительно некоторое время работал садовником в монастыре «Милосердных братьев» в Хюттельдорфе под Веной. Наиболее характерное высказывание Витгенштейна о религиозных вопросах можно найти в заметке от 1948 года:

«Честный религиозный мыслитель подобен канатоходцу. На первый взгляд, он идет почти по воздуху. Его путь – у́же всего, что только можно себе представить. И все же по нему действительно можно идти».

Я объединяю эти разрозненные наблюдения в один тезис: Витгенштейн – редкий случай инверсного акробата, которому легкое казалось труднее невозможного. Естественно, его искусство также продвигалось по вертикальной оси, однако, если бы его можно было разместить на лестнице Иакова, этот мыслитель явно принадлежал бы к группе ангелов, спускающихся вниз, – падших ангелов мы здесь не рассматриваем. Когда 32-летний автор писал в письме к Энгельману, что он должен был бы стать звездой, то вместо «стать», наверное, можно было бы читать «остаться». Кто захотел бы стать звездой, если бы не был по какой-то причине убежден, что когда-то уже был ею? Этот проницательный наблюдатель пришел из очень высоких сфер – со временем он понимает, что если уж ему суждено существовать на равнине, то помнить о своем слишком высоком происхождении – это ошибка.

Что может означать существование на равнине, раскрывает фраза из письма к Энгельману от 1925 года: «Я чувствую себя нехорошо, но не потому, что меня беспокоит мое непотребство, а внутри самого этого непотребства». Часто упоминаемая «мистика» Витгенштейна – это след никогда не заканчивающегося недоумения по прибытии – в малоэлегантных терминах психиатрии, вероятно, речь шла бы о шизоидной структуре. Такому пришельцу кажется удивительным не то или иное, явленное здесь, а совокупность всего, что имеет место. Его кривая существования отражает длительную борьбу за приемлемое приземление на почву фактичности – без чрезмерных потерь в принесенной с собой ясности. Понимать вещи такими, какие они есть, и выполнять неизбежные жизненные процедуры так, как они должны выполняться в соответствии с местной грамматикой, не погружаясь еще глубже в «непотребство» – в этом, вероятно, и заключалась цель упражнений Витгенштейна. Отсюда происходит и эта запись 1930 года в пику собственной капитуляции: «Если бы место, куда я хочу попасть, можно было достичь только по лестнице, я бы отказался от попыток туда попасть. Потому что там, куда мне действительно нужно, я, собственно, уже должен быть. То, что можно достичь по лестнице, меня не интересует».

Насколько сильно Витгенштейн хотел склонить самого себя к вольногимнастической интерпретации бытия, показывает запись 1937 года: «О себе пишут на уровне своей высоты. Тут стоят не на ходулях или на лестнице, а просто на ногах». С другой стороны, автор представляет себе, что значит быть избавленным (от греха, реальности, силы тяжести): тогда бы ты не стоял больше на земле, а завис бы в небе – что, понятное дело, для наблюдателя со стороны не так просто различить, поскольку зависание в небе и стояние на земле со стороны выглядят практически одинаково. Витгенштейн до конца пребывал в убеждении, что после нисхождения в существование самое главное стать настолько счастливым, насколько это возможно для человека, призванного к отчаянию: «Только и спускайся с голых вершин разумности в зеленые долины глупости». С такими предпосылками больше не получится никакого философского проекта в обычном смысле этого слова, если считать, что до этого философы всегда хотели присоединиться к восходящим по лестнице ангелам. Для Витгенштейна это было очевидно – и оставалось только надеяться, что его разорители из бастионов аналитической философии увидели бы это так же ясно.