Что обнаруживается

Отсутствие явной критики роли Витгенштейна как университетского преподавателя, на мой взгляд, является свидетельством того, что его ученики закрывали глаза на двусмысленность своего учителя и довольствовались половиной урока. Чего можно было достичь с помощью половины урока, показывают доминирующие на протяжении более пятидесяти лет тенденции в новейшей университетской философии по обе стороны Атлантики. Повсюду возобладала парадигма неукротимой проницательности этой интеллектуальной машины и этого всесильного эпистемолога. Созданию этой парадигмы Витгенштейн содействовал собственной академической личностью, в то время как то, что действительно было близко сердцу мыслителя, практически полностью исчезло из списка тем аналитических семинаров. Витгенштейн, должно быть, сам заметил, что, «обнаруживаясь», становится явным совсем не то, что хотелось. Идеал непосредственного воздействия примером давно потерпел крах, когда он в 1947 году записал: «Скорее всего мне бы удалось достичь эффекта, если бы, главным образом, под моим влиянием было написано большое количество чуши, а она, может быть, послужила бы импульсом к чему-нибудь хорошему».

В истории философии вряд ли найдется второй пример того, чтобы мыслитель так точно предсказал свое влияние. Одновременно эта фраза подводит итог интеллектуальной катастрофе второй половины XX века. «Чушь», о которой Витгенштейн знает, что вскоре или посмертно он ее спровоцирует, – это не что иное, как «непотребство», которому он поспособствует своей официальной поздней теорией, псевдо-нейтральным учением о языковых играх. В поздней двусмысленности Витгенштейна, конечно, выражается не только его личный комплекс. Она свидетельствует об объективном затруднении, через которое он не мог перешагнуть. Для него, пережившего мир поздних Габсбургов, часы остановились в ноябре 1918 года – и так никогда в течение всей его жизни больше не пошли. До этого он, как и прочие персонажи эпохи Венского модерна, опережал свое время – он был частью аскетично-формалистического сообщества несогласных, которые замахнулись на великую реформу. После краха австрийского мира он утратил всякую связь с темами современности и блуждал в пространстве проблем, лишенных дат и адресата – в этом он, пожалуй, сравним только с Эмилем Чораном, который после разрыва с истерическими преувеличениями своей ранней «ангажированной» фазы как бы тоже без приюта и вне среды перешел к сопротивлению против банальностей существования. Стоило бы сравнить Витгенштейна и Чорана с точки зрения их анахроничных духовных упражнений – оба изобретают нечто, для чего младший из них нашел правильный термин в своем первоначальном названии книги Exercises négatifs. То, чего Витгенштейн достиг в свой британский период с 1929 по 1951 год, в сумме является трагическим свидетельством вызванного войной преткновения reformatio mundi всемирной реформы в Какании.

С момента ампутации ее прилежащего мира Австрия оказалась страной без реальности, а реимпортированная философия Витгенштейна – ее самообманом. Переход Витгенштейна из австрийского патриотизма эпохи поздних Габсбургов к дизайнерскому христианству à la Толстой, возможно, до 1918 года символизировал что-то от неизбежности той радикальной реформы, которую предчувствовали тогда лучшие умы. После 1918 года такой вариант был всего лишь частью почти всеобъемлющего провала, вызванного задачей формулирования жизненных правил в постдинастическом мире. Если бы Витгенштейн уже тогда полагал, что культура – это монастырский устав, он, учитывая нужду времени, попытался бы такой устав составить или участвовать в его редактировании, пусть даже в не самой элегантной форме партийной программы или педагогической концепции для послефеодальных поколений. Он предпочел ретироваться в отживший мир австрийских сельских школ – народник, оказавшийся не в том веке. Позже своим философским анализом он способствовал популяризации австрийского способа ухода от реальности (с заездом в Великобританию). Ложь языковых игр начала свое победное шествие по семинарам западного мира, причем никто так и не заметил, на чем основывался обман. Как если бы американским строительным рынкам пришлось продавать исключительно продукты аристократического формализма в стиле Адольфа Лооса, без учета того, что строительный рынок неизменно предлагает только обычный ассортимент строительных рынков. Тем, что он остался в 1918 году, Витгенштейн идеологически способствовал духовной остановке англоязычного мира после 1945 года: внешне – кажущаяся равноценность всех форм жизни, аналитическая тренированность и либеральное anything goes, внутри – ностальгия по зеленым долинам глупости и иерархические рефлексы элиты прошедших времен.