О чем нельзя молчать

Таким образом становятся излишними не затихающие в среде витгенштейнианцев разговоры о молчании, которое якобы необходимо соблюдать во всем, что является действительно решающим в жизни. Не молчат, когда речь идет о предпочтениях. И в этом вопросе поиск источника путаницы приводит нас к самому Витгенштейну. В этом деликатном вопросе он стал жертвой собственной идеологии, подспудно соединив привлекавший его с ранних лет габитус молчальника, монаха во имя Христово, со своим логически неудовлетворительным отрицанием возможности метаязыков – как будто все его творчество не было сплошным нарушением правила молчания и на протяжении десятилетий разрозненными разговорами о том, что и как говорить.

От разговоров о молчании остается ровно столько, сколько нужно, чтобы объяснить упражняющемуся, что главное – это выполнять упражнение, а не рассуждать о нем. Метание диска происходит, только если бросить диск – и никакие дискуссии о дисках и о корректном способе их метания не могут заменить сам бросок; а также биография метателей и библиография литературы по метанию не продвинут ни на шаг. Это никак не означает, что «дискология» не могла бы стать дисциплиной, занятие которой следовало бы всем правилам искусства, если бы таковое существовало. Здесь ее осуществление заключалось бы в том, чтобы lege artis практиковать языковые игры, составляющие эту самую «-логию», – почему бы, например, не по направлению «антропология человекоснарядов» со специальностью «метание»? При этом, что лучше: быть дискоболом или дискологом – это другой вопрос. Он заставляет выбирать между двумя дисциплинами, каждая из которых требует своего мастерства, – или приводит к слиянию обоих предметов и появлению athleta doctus, ученого атлета.

Витгенштейнова «игра в молчанку» сама по себе не несет более глубокого смысла, чем строчки Эриха Кестнера «Откуда взяться бы добру, если не сделать самому?» Кто хочет, может также провести ассоциацию с Уставом святого Бенедикта, где в разделе «Каков должен быть игумен?» говорится: «Когда кто принимает имя (и бремя) игумена, то двояким руководством должен предшествовать ученикам своим, т. е. не словом только предлагать, но делом показывать все доброе и святое». «Религиозный» заряд габитус Витгенштейна получает благодаря тому, что в нем просматривается первообраз «безмолвного воплощения истины», который олицетворен в стоянии Иисуса перед Пилатом. Позиция философа, возможно, станет более понятной, если представить себе, как он не отходя ни на шаг стоит перед Пилатом. Так возникает образный комментарий к фразе: «Витгенштейн же молчал». На самом деле он не молчал, а напротив, учительствовал всем своим поведением, как и подобает человеку, убежденному, что мир – идеальное место, чтобы что-то показать. С содержанием того, что именно нужно показать, он так и не определился. Он не был в состоянии ни взять на себя формальную роль преподавателя и тренера, ни решиться на демонстративную роль гуру и мессии. В самом важном вопросе он так и не принял решения, с одной стороны, по психологическим причинам, с другой – потому, что в своем учении о безмолвной демонстрации он не разделял две задачи: во-первых, подавать пример будучи мастером техники и, во-вторых, в качестве примера подавать самого себя как учителя жизни.